Утянский
Владимир Александрович
Ветеран Великой Отечественной Войны, летчик бомбардировочной авиации
Первый боевой вылет сделал в четыре часа утра 22 июня 1941 года на самолете СБ.
Последний боевой вылет совершил 28 июня 1942 года на самолете Пе-2. Награжден двумя орденами Красного Знамени и орденом Ленина. Из пылающего самолета с обгоревшим лицом выбросился на парашюте. Попал в плен под Курском. В 1943 году бежал из плена, но был пойман. После окончания войны вернулся в Москву и поступил летчиком в аэрогеологию. С 1949 года работал пилотом и командиром авиаэскадрильи Ростовского авиаотряда. На пенсии с 1974 года. Ушел из жизни в 2011 году, прожив 91 год.
Последний боевой вылет совершил 28 июня 1942 года на самолете Пе-2. Награжден двумя орденами Красного Знамени и орденом Ленина. Из пылающего самолета с обгоревшим лицом выбросился на парашюте. Попал в плен под Курском. В 1943 году бежал из плена, но был пойман. После окончания войны вернулся в Москву и поступил летчиком в аэрогеологию. С 1949 года работал пилотом и командиром авиаэскадрильи Ростовского авиаотряда. На пенсии с 1974 года. Ушел из жизни в 2011 году, прожив 91 год.
Воспоминания
В 1962-м году меня разыскал корреспондент одной харьковской газеты Василий Федорович Киенко. Он занимался составлением истории нашего полка. Часто я получал письма, в которых он просил вспомнить то-то
и того-то, рассказать о себе. Его интересовали подробности о людях полка и их дела. Об очень немногих я мог ему написать, так как с некоторыми летал один-три раза, часто не зная с кем буду выполнять задание. Прошло уже лет тридцать, а «Историю 24-го ближнебомбардировочного авиаполка» так я не видел.
Пришла мысль, почему бы не написать обо всем, что пережито? Прожитые шестьдесят пять лет не стерли в памяти случаи и эпизоды. С фотографической точностью и ясностью всплывали они в памяти, и не было нужды в вымысле и домысле, оставалось только запечатлеть все на бумаге.
Составил список в хронологическом порядке обо всем, что вспомнилось. На кусочках и листиках бумаги в разное время суток , сидя или лежа на кровати, никем не поторапливаемый, записывал все, как было.
Интересно, что потом почти ничего не переделывал. Записи отпечатал на пишущей машинке, откорректировал. Так и получились «Воспоминания», которые я закончил писать в 1993 году
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
По рассказам, моя мать не хотела второго ребёнка. Время-то было тяжёлое, тревожное. 1919 год, шла гражданская война. Артиллерийские раскаты, пулемётные очереди. На крышу дома сыпались осколки от снарядов. Город переходит из рук в руки, то его захватывают красные, то белые, то снова красные. Но самая младшая сестра матери Оля (ей было 16 лет) упросила, настояла, и вот 18 октября в Краснодаре на Почтовой № 3 (которая спускалась к Карасуну) появился на свет я. Она стала моей крестной матерью.
И сейчас помню расположение комнат в квартире на Почтовой № 3. Небольшой тамбур, прихожая, из нее прямо – дверь на кухню, дверь направо – в зал, из зала налево дверь в небольшую спальню, где спали родители и мы с сестрой.
Всегда к Рождеству дед Мороз приносил нам большую, под потолок, пушистую и красивую ёлку. Спать ложились пораньше, зная, что сегодня ночью он обязательно принесёт её. Так и случалось каждый раз. В это чудо мы верили до 5-6 лет, и великая заслуга в этом взрослых.
Проснувшись, сестра и я тихонько, осторожно, с широко открытыми блестящими глазами и затаенным дыханием переступали порог зала и замирали. Ставни ещё закрыты, но через щели пробивается утренний свет. В полумраке в углу комнаты в мерцании убранства стоит она! А на полу вокруг лежат, сидят, стоят игрушки. Мы подбегаем, рассматриваем, трогаем все. Радости и восторгу нет конца.
Теперь уж в полтора, два года ребенок знает, что ёлку покупают, игрушки тоже.
А наряжают её родители, когда они спят. Скажу, здесь радость и восторг не те, а так, казённые.
***
У моего дяди Михаила Васильевича Утянского была жена Анастасия Михайловна. Умерла ее мать. В Краснодаре на кладбище во время похорон я сидел у кого-то на плечах, а значит, был выше всех. Запомнилось множество голов. Когда в скорбной тишине начала опускать в могилу гроб, я услышал, как зарыдала и запричитала Анастасия Михайловна. Я не мог этого выдержать и громким звонким голосом начал кричать: "Настенька, не плачь! Настенька, не плачь!" Мой голос разносился по всему кладбищу. Это запомнилось на все жизнь. А было мне два с половиной или три года.
***
Еще помню, как однажды утром, все взрослые ушли на работу, а бабушка Варвара Степановна, уговорив меня и сестру (она старше на полтора года), побыть одним, ушла надолго на базар. Сначала мы играми, потом кто-то первым заплакал, и вот уж в два голоса мы ревем вовсю. Когда обстановка накалилась до предела, Зоя схватила игрушечный рубель (чем катают белье) и начала бить оконные стекла, мы завопили под звон разлетавшихся стекол еще громче. Этот звон до сих пор стоит в ушах. Обошлось, к счастью, без кровопролития, никто не порезался. Что было дальше, совершенно не помню. Было мне тогда три или четыре года.
***
В те времени здесь свирепствовала малярия, чему способствовали кубанские плавни с бесчисленными комарами. Мать тяжело болела. Врачи сказали, что надо уехать, изменить климат.
Летом 1924 года наша семья: отец, мать, сестра и я – с незамысловатыми пожитками выгрузились на станции Подгорное Ю.В. железной дороги. Отец нанял подводу, и мы двинулись в село. Был тихий яркий солнечный день. Мы ехали в дом Утянских, где жили: тетка отца Евдокия Николаевна Раевская и брат отца Николай Васильевич Утянский. Здесь, а потом на цемзаводе прошли наше с сестрой детство и юность.
***
Если есть во мне что-то хорошее, то это только от матери моей Екатерины Яковлевны и отца Александра Васильевича Утянских. Их светлые и чистые образы я пронес через всю мою жизнь. Я не знал более скромных, бескорыстных, честных и порядочных людей. Никогда они не поступались ни честью, ни совестью. Мать была строга и справедлива. Они не занимались каким-то специальным нашим воспитанием, да и некогда было это делать. Нужно было много работать, чтобы прокормить меня с сестрой (мы учились в средней школе) и отца, он тяжело болел (инвалид 3-2 группы) и получал пенсию 62 рубля с копейками. А годы тяжелые 1930-34-й. Нас воспитывала жизнь, время, школа.
Обручальные кольца, две серебряные рюмки, подаренные матери отцом, отнесли в Россоши в торгсин. Радостные родители принесли небольшой фибровый чемоданчик, а в нем пшенная крупа. Значит, живем!
За хорошую работу мать премировали то куском материи, то обувью, а то и галошами. На фотографии окончивших 9-й класс, на переднем плане, я в галошах на босу ногу.
В 1937 году сестра и я окончили 10 классов. Это был первый выпуск Подгоренской средней школы (на цемзаводе). Я поехал сдавать вступительные в Воронежский университет, сестра уехала в Москву и поступила в фармацевтический институт. Родителям стало легче.
Никогда они не сетовали на свою судьбу, не жаловались на неустроенность, на нехватку чего-то, на тяжести жизни. Никогда ни в чем и никому не завидовали. Может быть, это отразилось каким-то образом и в нас. Мы всегда смотрели на жизнь оптимистически, с верой в лучшее.
Итак, мои родители – добрые, хорошие люди.
Безмерная благодарность им за мое рождение, за то, что вырастили.
По рассказам, моя мать не хотела второго ребёнка. Время-то было тяжёлое, тревожное. 1919 год, шла гражданская война. Артиллерийские раскаты, пулемётные очереди. На крышу дома сыпались осколки от снарядов. Город переходит из рук в руки, то его захватывают красные, то белые, то снова красные. Но самая младшая сестра матери Оля (ей было 16 лет) упросила, настояла, и вот 18 октября в Краснодаре на Почтовой № 3 (которая спускалась к Карасуну) появился на свет я. Она стала моей крестной матерью.
И сейчас помню расположение комнат в квартире на Почтовой № 3. Небольшой тамбур, прихожая, из нее прямо – дверь на кухню, дверь направо – в зал, из зала налево дверь в небольшую спальню, где спали родители и мы с сестрой.
Всегда к Рождеству дед Мороз приносил нам большую, под потолок, пушистую и красивую ёлку. Спать ложились пораньше, зная, что сегодня ночью он обязательно принесёт её. Так и случалось каждый раз. В это чудо мы верили до 5-6 лет, и великая заслуга в этом взрослых.
Проснувшись, сестра и я тихонько, осторожно, с широко открытыми блестящими глазами и затаенным дыханием переступали порог зала и замирали. Ставни ещё закрыты, но через щели пробивается утренний свет. В полумраке в углу комнаты в мерцании убранства стоит она! А на полу вокруг лежат, сидят, стоят игрушки. Мы подбегаем, рассматриваем, трогаем все. Радости и восторгу нет конца.
Теперь уж в полтора, два года ребенок знает, что ёлку покупают, игрушки тоже.
А наряжают её родители, когда они спят. Скажу, здесь радость и восторг не те, а так, казённые.
***
У моего дяди Михаила Васильевича Утянского была жена Анастасия Михайловна. Умерла ее мать. В Краснодаре на кладбище во время похорон я сидел у кого-то на плечах, а значит, был выше всех. Запомнилось множество голов. Когда в скорбной тишине начала опускать в могилу гроб, я услышал, как зарыдала и запричитала Анастасия Михайловна. Я не мог этого выдержать и громким звонким голосом начал кричать: "Настенька, не плачь! Настенька, не плачь!" Мой голос разносился по всему кладбищу. Это запомнилось на все жизнь. А было мне два с половиной или три года.
***
Еще помню, как однажды утром, все взрослые ушли на работу, а бабушка Варвара Степановна, уговорив меня и сестру (она старше на полтора года), побыть одним, ушла надолго на базар. Сначала мы играми, потом кто-то первым заплакал, и вот уж в два голоса мы ревем вовсю. Когда обстановка накалилась до предела, Зоя схватила игрушечный рубель (чем катают белье) и начала бить оконные стекла, мы завопили под звон разлетавшихся стекол еще громче. Этот звон до сих пор стоит в ушах. Обошлось, к счастью, без кровопролития, никто не порезался. Что было дальше, совершенно не помню. Было мне тогда три или четыре года.
***
В те времени здесь свирепствовала малярия, чему способствовали кубанские плавни с бесчисленными комарами. Мать тяжело болела. Врачи сказали, что надо уехать, изменить климат.
Летом 1924 года наша семья: отец, мать, сестра и я – с незамысловатыми пожитками выгрузились на станции Подгорное Ю.В. железной дороги. Отец нанял подводу, и мы двинулись в село. Был тихий яркий солнечный день. Мы ехали в дом Утянских, где жили: тетка отца Евдокия Николаевна Раевская и брат отца Николай Васильевич Утянский. Здесь, а потом на цемзаводе прошли наше с сестрой детство и юность.
***
Если есть во мне что-то хорошее, то это только от матери моей Екатерины Яковлевны и отца Александра Васильевича Утянских. Их светлые и чистые образы я пронес через всю мою жизнь. Я не знал более скромных, бескорыстных, честных и порядочных людей. Никогда они не поступались ни честью, ни совестью. Мать была строга и справедлива. Они не занимались каким-то специальным нашим воспитанием, да и некогда было это делать. Нужно было много работать, чтобы прокормить меня с сестрой (мы учились в средней школе) и отца, он тяжело болел (инвалид 3-2 группы) и получал пенсию 62 рубля с копейками. А годы тяжелые 1930-34-й. Нас воспитывала жизнь, время, школа.
Обручальные кольца, две серебряные рюмки, подаренные матери отцом, отнесли в Россоши в торгсин. Радостные родители принесли небольшой фибровый чемоданчик, а в нем пшенная крупа. Значит, живем!
За хорошую работу мать премировали то куском материи, то обувью, а то и галошами. На фотографии окончивших 9-й класс, на переднем плане, я в галошах на босу ногу.
В 1937 году сестра и я окончили 10 классов. Это был первый выпуск Подгоренской средней школы (на цемзаводе). Я поехал сдавать вступительные в Воронежский университет, сестра уехала в Москву и поступила в фармацевтический институт. Родителям стало легче.
Никогда они не сетовали на свою судьбу, не жаловались на неустроенность, на нехватку чего-то, на тяжести жизни. Никогда ни в чем и никому не завидовали. Может быть, это отразилось каким-то образом и в нас. Мы всегда смотрели на жизнь оптимистически, с верой в лучшее.
Итак, мои родители – добрые, хорошие люди.
Безмерная благодарность им за мое рождение, за то, что вырастили.
Володя с сестрой Зоей
В те времени здесь свирепствовала малярия, чему способствовали кубанские плавни с бесчисленными комарами. Мать тяжело болела. Врачи сказали, что надо уехать, изменить климат.
Летом 1924 года наша семья: отец, мать, сестра и я – с незамысловатыми пожитками выгрузились на станции Подгорное Ю.В. железной дороги. Отец нанял подводу, и мы двинулись в село. Был тихий яркий солнечный день. Мы ехали в дом Утянских, где жили: тетка отца Евдокия Николаевна Раевская и брат отца Николай Васильевич Утянский. Здесь, а потом на цемзаводе прошли наше с сестрой детство и юность.
Летом 1924 года наша семья: отец, мать, сестра и я – с незамысловатыми пожитками выгрузились на станции Подгорное Ю.В. железной дороги. Отец нанял подводу, и мы двинулись в село. Был тихий яркий солнечный день. Мы ехали в дом Утянских, где жили: тетка отца Евдокия Николаевна Раевская и брат отца Николай Васильевич Утянский. Здесь, а потом на цемзаводе прошли наше с сестрой детство и юность.